izborskiy_club (izborskiy_club) wrote in izborsk_club,
izborskiy_club
izborskiy_club
izborsk_club

Об имперском переломе и запросе на Империю

Из доклада Изборскому клубу под редакцией В.В.Аверьянова




Разрушение Советского Союза прошло под аккомпанемент публицистических заклинаний о временности любой империи, о том, что все империи рано или поздно разрушаются. Происхождение этого мотива у идеологов и обслуги перестройки не так легко объяснить. В самом деле, что они хотели этим сказать? Ведь факт разрушения империй не опровергает ни того, что они востребованы человеческой историей, ни того легко доказуемого факта, что они являются более долговечными, чем другие политические формы. Если бы разрушители СССР взаправду захотели учредить на большей части его территории стабильное и жизнеспособное политическое устройство, то следовало бы вновь выбрать именно имперскую форму.


Может быть, конструкторы антисоветской идеологии почерпнули этот мотив у одного из главных гуру англосаксонской историософии Арнольда Тойнби? Тойнби в «Постижении истории» поражался необыкновенному упорству, с которым «универсальные государства» борются за свою жизнь, как будто они и есть «конечная цель существования», действительно Вечный Город, Бессмертная Империя. Тойнби признавал, что труднообъяснимая вера людей в бессмертие их держав, которая проявлялась даже после крушения империй, порой позволяла возрождать эти империи в новой форме, как будто «мертвая цивилизация и живая связаны между собой сыновне-отеческим родством»[1]. Эта вера сродни той, что, по евангельскому слову, движет горами. Не значит ли это, что заклинания о смертности империй в конце 80-х годов были призваны внушить позднесоветскому, а затем и постсоветскому обществу обратные убеждения, так сказать, вакцинировать его от «имперского синдрома»?

Другой мотив, связанный с предыдущим, и имеющий хотя бы какую-то внутреннюю логику, заключался в том, что империя как политическая форма в принципе уходит в прошлое, то есть попросту устарела. Действительно, XX век стал веком небывалых антиколониальных и национально-освободительных движений, в результате которых пали ведущие державы-метрополии от империи Габсбургов на Западе до царства династии Цин на Востоке, а затем с мировой карты исчезли колонии Великобритании, Франции и Португалии. В этой оптике СССР мог показаться последним образованием имперского характера, чем-то вроде реликта русского имперского проекта, получившего за счет левой революции отсрочку собственной гибели. Такую трактовку нередко можно встретить у неолиберальных публицистов – и теперь уже не только в отношении СССР, но и современной, путинской России, новый консервативный курс которой, как говорят некоторые, призван вновь отсрочить неизбежный и окончательный развал нашего государства, столь для них желанный.

Не в последнюю очередь разрушение СССР рассматривалось политическими элитами британского мира как своего рода «месть» за освободительное движение, которое было спровоцировано социалистическим блоком в его противостоянии с миром капитализма. В настоящем докладе мы приходим к выводу, что тезис о «конце всех империй» был справедлив по отношению к западным колониальным империям Нового времени, а потому западные идеологи и ученые спроецировали его и на «восточные» державы. Это была «месть» не только политическая, но и, в некотором роде, методологическая, поскольку западный человек разочаровался в своих империях, убедительно продемонстрировав себе и всему миру свою «имперскую несостоятельность». Так называемый «викторианский синдром», который крайне болезненно переживала британская элита в 60-е – 70-е годы XX века, до сих пор не изжит. К примеру, воссоединение России с Крымом отзывается имперскими фантомными болями (принц Чарльз, встречаясь с меджлисом крымских татар, декларировал собственное родство с крымскими ханами). Дополнительная фантомная боль провоцируется тем фактом, что Крым не стал-таки яблоком раздора между Россией и Турцией.

Антиимперский и антиимпериалистический пафос коммунистов и социалистов первой половины века был взят на вооружение неолибералами. До сих пор в представлении западной политологии, во многом наследующей штампы «революции 1968 года», империя сводится к захвату ресурсов, подчинению слабых государств и ограблению населения. Но на практике «молодежный класс» мобилизуется часто против правительств, старательно внедряющих демократическую модель с разделением властей, в то время как реальные вассальные диктатуры (напр., монархии Персидского залива) получают «иммунитет».

Вместе с тем гипотеза о смерти всех империй, этот своеобразный аналог мифа о «конце истории», будучи удачно примененной как инструмент демонтажа восточного блока и СССР, оказалась сама по себе мимолетной. Лишь в 90-е годы идея освобождения от бремени и наследия империи лежала в основе целой волны внешне объективных академических исследований, проводившихся в основном при поддержке западных фондов. Правительствам «переходных экономик» внушалась модель национального государства как естественного воплощения демократии. При этом параллельно происходило конструирование Евросоюза и разворачивались программы партнерства с НАТО в Восточной Европе, что означало реальное имперостроительство и учреждение «вассалитетов» на освободившихся от советского влияния территориях.

Тем не менее, в те годы встречались и откровенные признания со стороны ведущих западных ученых. Так, например, Хью Тревор-Ропер уже в 1993 году, отбрасывая камуфляж, утверждал, что малые нации не могут обладать полным суверенитетом, поскольку так или иначе являются частями имперских систем[2]. Тогда это был один из немногих голосов, затерявшихся в хоре политкорректности и эйфории «конца истории».

В течение одного десятилетия ситуация с трактовками империи сильно изменилась и наметился так называемый «имперский перелом»[3]. Размытость понимания империи привела и к размытости ее критики. Одновременно произошла деконструкция понятия «нации» и производного от него «национального государства». Национальное государство как ориентир 90-х годов, по выражению К. Кейдера, все больше утрачивало «очарование». Попытки представить понятие империи в виде «воображаемого сообщества» в целом оказались безуспешными. Ученые заговорили о «когнитивном расстройстве» имперских исследований. По выражению Марка Бейссингера, «денатурализация» нации привела к опасности романтизации былого имперского разнообразия, и теперь империя – о, ужас! – может занять ставшее вакантным место основополагающего элемента истории[4].

Объявление о «конце империй» оказалось ничтожным перед лицом истории, и от разговоров об имперском реваншизме все чаще стали переходить к констатации неустранимости имперского начала в российской политике[5]. С другой стороны, американская имперская традиция также возрождается, и все отчетливее звучат голоса о строительстве всеобъемлющей империи как однополярного мира, а не просто абстрактного global state. Об этом пишут и противники американской империи, такие как Энтони Негри и Майкл Хардт, и её апологеты, вроде неоконсерваторов Роберта Кейгана и Уильяма Кристола или менее идеологизированный Параг Ханна.

В России, наряду с неолиберальной и нигилистической волной, существовала и развивалась собственная традиция описания империи. Суть ее может быть охарактеризована словами В.П. Булдакова об отказе воспринимать империю как исключение, а не правило всемирной истории или тем более как «дурное прошлое», от которого необходимо открещиваться[6]. К заметным проектам апологетического по отношению к имперскому опыту России характера можно отнести дискуссии в журналах «Родина» (1995-1997 гг.) и «Философия хозяйства» (1999 – 2005 гг.). Идеологами империи в этом ключе выступили митрополит Иоанн (Снычев), В.Л. Махнач, Ю.М. Осипов, А.Г. Дугин, A.C. Панарин и др. В наиболее зрелом виде неоимперский подход проявился в работах второй половины нулевых и последующих годов[7].

Один из пороков постмодернистских подходов к истории заключался в том, что историки этой генерации зачастую игнорировали глубинные, свойственные коренному большинству населения той или иной страны установки и предпочтения и сосредотачивали свои исследования на наиболее заметных «пограничных» меньшинствах. Такой подход был выгоден для тех сил, которые рассматривали научный и концептуальный анализ не как средство подлинного понимания объекта, а как поиск и конструирование наиболее эффективных способов манипуляции объектом, в том числе его разрушение.

Именно стремлением найти идеальный способ манипуляции и разрушения объясняются многие структурные исследования империй, в том числе Российской империи и СССР. Вычленение слабых мест, уязвимых сообществ, тех меньшинств, которые склонны к поддержке процессов политического разложения и распада, конструирование протестной субъектности даже тогда, когда она носит явно искусственный характер – вот фирменный стиль этой манипулятивной империологии[8]. Сработав в 80-е годы в восточном блоке, метод разжигания межнациональных конфликтов был спроецирован и в прошлое (историю Российской империи), и в будущее (современная РФ). Видные теоретики ослабления империй через рост национализмов (Д.Ливен, Р.Суни и др.) заложили неплохой фундамент для этого подхода. В национализме видели главный «мотор развития» (читай: дезинтеграции империи), а в качестве аксиомы насаждался тезис об «искусственном сдерживании национального развития» в империи. Тем не менее, золотой век идеализации «национальных государств» – в прошлом. Те, кто связал себя с таким ложно понятым национализмом, игнорировали существовавший всегда опыт постижения империи, который отражен, к примеру, в высказывании Поля Мари Вейна: «Политический порядок парил над этническим разделением, подобно тому как у нас цивилизация парит над национальными границами и не является поводом для шовинизма»[9]. Несмотря на то, что метод один раз сработал, он не может считаться совершенным – напротив, в новых исторических условиях он выдает регулярно повторяющийся порок западных обобщений – упрощение и недооценку незападных культур.

В целом на сегодня на Западе пытаются построить подход, связанный с членением имперских пространств не на народы в чистом виде, а на «регионы», абстрактные территориальные единицы, в которых аналитик наблюдает уникальное сочетание различных компонентов: этносов, национальностей, политических традиций, религий, имущественных и потребительских особенностей и т.д. Соответственно, в современной практике манипуляции каждый регион рассматривается как объект, для которого создается неповторимая, специально под него рассчитанная манипулятивная стратегия.

В этом подходе как в искривленном зеркале отражается традиционная имперская стратегия, где в каждом элементе титула императора символизируется своеобразный тип правления империи в конкретном регионе. Логика собирания земель в империи у современных глобальных субъектов превращается в логику «рассыпания» земель – с тем чтобы затем унифицировать и нивелировать их уже в новой, глобальной системе. Стратегически речь идет о строительстве мировой гиперимперии, которое осуществляется через расчистку поля, через «игру на понижение» в отношении религиозных, этнокультурных, государственных традиций. Возникающая гиперимперия вынуждена критиковать все бывшие до нее империи, поскольку они были не чем иным как вариантами «альтернативной глобализации» на своих локальных участках, то есть фактически ее конкурентами, почему и добрая память о них или попытки их возрождения совершенно неприемлемы. С другой стороны, она вынуждена критиковать и традиционную культуру, мораль и религиозные убеждения как недостаточно соответствующие ценностям индивидуальной «свободы».

Ставка на меньшинства при этом сохраняется, и, несмотря на ее неосновательность, в настоящее время оказывается оправданной исходя из опыта так называемых революций-2.0. Режиссеры этих революций, похоже, полагают, что чаяния обществ и элит заведомо существуют в непересекающихся измерениях, и если большинство еще не противопоставлено власти усилиями активного меньшинства, значит, это большинство пассивно (равнодушно, пребывает в «темном», «рабском» состоянии и т.п.). Таким образом, разложение незападных обществ выдают за своего рода «просвещение». В других докладах Изборского клуба уже неоднократно проводилась мысль о том, что в реальности новейшие массовые движения базируются на новом поколении технологий, предполагающих более низкий уровень образования, психологической самодостаточности, целостности ментальной «картины мира» и меньшей индивидуальной зрелости агентов этих движений, чем ранее (например, в той же революции 1968 года, не говоря уже о классических революциях)[10].

В информационных войнах ключевым зажигательным элементом эпохи технологий 2.0 была признана «картинка», а не вербальное сообщение. К примеру, в российских политических новостях знаковой картинкой был пожар в московском Манеже в день инаугурации Путина, с Раушской набережной выглядевший как зрелище горящего Кремля; другой знаковой картинкой – панк-молебен в главном соборе Москвы, участницам которого были в деталях знакомы египетские прецеденты создания революционных «картинок».

Однако, все это вмиг померкло перед кадрами ликующей человеческой массы у здания Верховного совета Крыма, а следом, вскорости – километровой очереди на референдуме донетчан и луганцев в Москве. Обе эти незапрограммированные картинки и были основанием для термина «информационные войска Путина» – поскольку иначе как прямым производным от государственной пропаганды стандартная западная аналитика этот феномен рассматривать не могла. Прошло некоторое время, прежде чем Москве была предъявлена претензия в имперском реваншизме, с соответствующими заявлениями на саммите НАТО и после него. Пропагандистское усилие со стороны РФ сыграло вспомогательную роль: оно само по себе не генерировало запроса на империю, а лишь открыло шлюзы для выхода в публичное пространство этого накопленного под спудом общественного запроса. Когда этот факт стал уже неопровержимо очевиден для глобальных экспертных кругов, последовали глобальные оргвыводы.

Последовательность этих оргвыводов обернулась еще одним просчетом: так называемый «ближний круг» российского лидера сплотился, не смутившись как экономическим, так и статусным ущербом. Более того, обнаружилось, что критерий личного статуса для сообщества-мишени не тождественен допуску в наднациональные клубы; более того, глобальный корпоративный мир не проявил ожидавшейся решимости к отторжению российских участников: пришлось прибегать к персональному давлению и даже точечным ликвидациям (Кристофа де Маржори).

Как итоги референдума в Крыму, так и (в еще большей степени) опросы граждан России об отношении к присоединению Крыма, или замеры рейтинга президента России – недвусмысленно свидетельствовали о том, что колоссальные средства, вложенные в «ломку русского менталитета» через государственные (связанные с USAID), квазинезависимые (многочисленные НКО – иностранные агенты) и частные каналы, были потрачены во многом впустую. Общество, от которого ожидалось «несогласие» с властью, ответило «несогласием» с манипуляторами.

Несмотря на то, что сети публично интерпретировались в период «арабской весны» лишь как технический инструмент, как «модератор коммуникации», энтузиасты «технологий 2.0» исходили из аксиомы о том, что степень интернетизации пропорциональна степени «правильной» трансформации обществ-мишеней. В то же время сеть, транслирующая не либеральные, не радикально-националистические, а имперские смыслы, в представлении экспериментаторов – просто нонсенс: ее «не может быть, потому что не может быть никогда». Ведь имперское мышление – возврат в XIX век (как и говорилось с высоких трибун), а в XIX веке сетевых сообществ не было.

Симптомы возрождения имперского сознания на уровне элит целого ряда государств с имперских прошлым лежали на поверхности – от посещений первыми лицами Японии храма Ясукуни до присвоения новому мосту через Босфор в Стамбуле имени султана, не говоря уже о том, что китайцы даже в государственной прессе стали именовать свою страну не только народной республикой, но и Поднебесной (империей). Если эта тенденция отметалась как некая случайная аномалия, обусловленная причудами или «заскоками» отдельных амбициозных лидеров, то этот факт можно объяснить исключительно идеологической установкой, стереотипом, исходящим из «желаемого» (wishful thinking).

Поэтому, когда западная публицистика рассчитывает на действие антироссийских санкций как на «победу (пустого) холодильника над телевизором», эта вульгарно-материалистическая метафора неточна: чтобы превратить русских людей в животных, их, кроме телевизора, нужно лишить по крайней мере еще и компьютера. Того самого средства, которое задумывалось как инструмент деидентификации, а стало в России рупором имперских смыслов.

............................

[1] Тойнби А. Постижение истории. М. 1991. С. 485-489.

[2] Trevor-Roper H. Aftermaths of Empire – in: End of Empire. The Demise of the Soviet Union / ed. by G.Urban. Washington 1993. С. 93.

[3] Он отразился в большом количестве работ о России, таких как: Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Princeton: Princeton University Press, 2000; Imperiology: From Empirical Knowledge to Discussing the Russian Empire / Ed. by Kimitaka Matsuzato. Sapporo: Slavic Research Center, Hokkaido University, 2007; Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Ed. by J. Burbank, M. von Hagen, A. Remnev. Bloomington: Indiana University Press, 2007 и мн. др.

При этом в России неспроста в тот же самое время продолжаются разработки, призванные объяснить «отмирание» империи становлением «наций» и предупредить против опасностей, сопряженных с возрождением имперских комплексов: сборники российско-американского журнала «Ab Imperio»; Миллер А. Империя Романовых и национализм. М., 2006; Западные окраины Российской империи / Под ред. М.Д. Долбилова и А.И. Миллера. М.: НЛО, 2007; Сибирь в составе Российской империи / Под ред. Л.М. Дамешека, A.B. Ремнева и др. М.: НЛО, 2007; Северный Кавказ в составе Российской империи / Под ред. В.О. Бобровникова и И.Л. Бабич. М.: НЛО, 2007; После империи / Под ред. И.М.Клямкина. М., 2007 и мн. др.

[4] Beissinger M.R. The Persistence of Empire in Eurasia // NewsNet: News of the American Association for the Advancement of Slavic Studies. Vol. 48 (2008). № 1.

[5] Rоsefelde S. Russia in the 21-st Сentury. The Prodigal Superpower. Cambridge University Press, 2005; Паин Э. Россия между империей и нацией // Pro et Contra. 2007. Май-июнь; King Ch. Crisis in the Caucasus: A New Look at Russia’s Chechen Impasse // Foreign Affairs. 2003. March-April.

[6] Булдаков В.П. Империя и смута: К переосмыслению истории русской революции // Россия и современный мир. 2007 № 3. С. 7.

[7] Русская доктрина / под общ.ред. А.Кобякова и В.Аверьянова. М., 2005; Крепость «Россия» / М.Леонтьев, М.Юрьев, А.Невзоров, М.Хазин и др. М., 2005; Проханов А. Симфония Пятой империи. М., 2006; Проханов А., Кугушев С. Технологии Пятой империи. М., 2007; Бабурин С.Н. Мир империй. М. 2010; Аверьянов В. Империя и воля // Москва 2012 № 1 и др.

[8] Это напоминает анекдот о конкурсе на лучшую книгу о слонах. В нем немцы привезли на тележке многотомный труд «История изучения слонов – Введение», американцы – брошюру «Все, что вы хотели знать о слонах», французы – изящный альбом «Сексуальная жизнь слонов», а англичане – том в кожаном переплете «Как охотиться на слонов». Подход англичан в этом анекдоте – красноречивая метафора того, что такое «имперские исследования России» на Западе в постколониальную эпоху.

[9] Paul Veyne. L’Empire romain. – In: Maurice Duverger (ed.) La Concept d’Empire. Paris: Presses Univ. des France, 1980. С. 122.

[10] Черемных К., Восканян М., Кобяков А. Анонимная война (доклад) // Изборский клуб, 2013, № 6; Доклад «Линии раскола в российском обществе» / под ред. А. Кобякова // Изборский клуб, 2014, № 6 (18) и др.

Полностью читать доклад на сайте Изборского клуба

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments